ВКОНТАКТЕ Facebook YouTube

Когда за ним придет царь

«Детская жизнь для него была просто человеческая жизнь – точно так же достойная внимания и уважения, как и жизнь взрослого человека. Чуть не самое знаменитое высказывание Корчака – «Одна из грубейших ошибок — считать, что педагогика является наукой о ребенке, а не о человеке». Он всю жизнь призывал ценить в ребенке человека. Радоваться ему каждую минуту. Уважать его – а не собственные мечты о будущем. С уважением отнестись даже к его праву умереть. Он был врач в эпоху до антибиотиков. На его глазах умирали дети – и кто-то должен был сказать родителям».

Когда за ним придет царь

Янушу Корчаку не раз предлагали уйти из Варшавского гетто: он был знаменит, и многие были готовы его спасти – но спасти можно было его одного, а не вместе с двумя сотнями еврейских сирот.

Праведник – это очень красиво со стороны. Это трагично и кинематографично – марш обреченных сирот варшавского гетто к поезду, увозящему к смерти. Это великий художественный образ: Корчак идет в газовую камеру со своими воспитанниками. В мире есть несколько памятников Корчаку, и каждый из них – памятник этой последней дороге. И это очень страшно представить себе: как ты пойдешь не просто на смерть – ты ведь знаешь, что идешь на смерть, — а как ты пойдешь туда вместе со своими детьми – маленькими, теплыми, доверчивыми. Держащими тебя за руку. Об этом даже думать не хочется, это для ночных кошмаров, после которых просыпаешься с облегчением: уф, приснилось, мне не надо туда идти – и все живы. А праведник просто идет туда, куда его ведет логика его жизни.

Я не очень хочу писать этот текст. Я плачу, когда за него берусь. Корчак – человек уязвимый, сомневающийся, не очень уверенный в своей правоте. Его жизнь – вовсе не восхождение к славе – скорее, череда поражений, сомнений, неправильных выборов – и венчающего их трагического финала.

Он никогда не говорил, что у него есть ответы. Даже свою знаменитую книгу «Как любить ребенка» он начинает так:

«Как, когда, сколько, почему?

Предчувствую множество вопросов, ждущих ответа, множество сомнений, требующих разрешения. И отвечаю:

— Не знаю».

И продолжает чудесной апологией этого «не знаю»:

«Я хочу, чтоб поняли и полюбили чудесное, полное жизни и ошеломляющих неожиданностей творческое «не знаю» современной науки о ребенке.

Я хочу, чтоб поняли: никакая книга, никакой врач не заменят собственной живой мысли, собственного внимательного взгляда.»

И его знаменитый герой, король Матиуш Первый – не супермен, не абсолютный победитель, а герой заблуждающийся, ошибающийся, падающий; герой, который мучительно ищет, как правильно жить, куда идти, который страдает, падает и поднимается. Ведь, собственно, жизнь из этого и состоит — из этого, а не из триумфального шествия к победе.

Важнее то, как он жил

Воспитанники Корчака, выжившие в Холокосте, когда говорили с его биографами – возмущались: весь мир знает только то, как он умер, но ведь куда важнее, как он жил.

В самом деле: куда важнее, как он жил. О чем говорил с детьми, как строил свои повседневные отношения с варшавскими сиротами, о чем думал, какие проблемы решал, о чем говорил с детьми, когда приходил к ним как доктор. Праведность – она из этого складывается.

Из внимания к ребенку: что с ним? Почему он так плачет? Из внимания к матери: что она заметила? Что она хочет сказать? Что говорят эти записи, которые она считает дурацкими?

Он убеждает своих читателей: будьте внимательны, слушайте детей, смотрите, наблюдайте, думайте. Учит доверять опыту и наблюдению, не бояться, задумываться, мыслить, брать на себя ответственность.

У него нет правильных ответов – только уверенность в том, что они найдутся, если думать, наблюдать и любить.

Псевдоним для изгоя

Жизнь его была не особенно счастливой: детство прошло в зажиточной, интеллигентной семье польских евреев; ребенка держали дома, тщательно оберегая от простуд, заразы, влияния улицы – ему казалось, что он птица в клетке. Отец постепенно сходил с ума, мать боялась доверить ему детей – наконец, его поместили в лечебницу для умалишенных, где он и окончил свои дни. Счета за лечение разоряли семью; постепенно было распродано все имущество; мальчик стал давать уроки – может быть, с этого времени и стал интересоваться детской душой. Уже тогда он научился заинтересовывать своих учеников, завладевать их вниманием и вести за собой. Впрочем, выбирая специальность, он решил быть врачом: врач – это серьезное, настоящее дело.

Мальчика в детстве не звали Янушем Корчаком, он был Генрик Гольдшмидт (Генрик — это польский вариант, назвали его в честь деда – Гирш). К нему рано пришло осознание собственного изгойства: когда он хоронил любимую канарейку и хотел поставить крест на ее могилке, маленький сын привратника сказал, что канарейка еврейская и крест ей не положен.

Ему всю жизнь не давало покоя трагическое семейное наследство: может ли он, сын душевнобольного, еврей в порабощенной Россией Польше, заводить детей, передавать дальше эту несчастную судьбу раба, изгоя, душевнобольного? Он сознательно отказался от семейного счастья и всю жизнь воспитывал чужих детей.

Он сам выбрал для себя польское имя: Януш (в оригинале Янаш или Янош) Корчак был герой исторического романа Юзефа Крашевского «История Янаша Корчака и дочери меченосца». Правда, свои медицинские статьи всегда подписывал «Генрик Гольдшмидт». Вместе с псевдонимом он выбирал и судьбу: рожденный в Польше, говорящий по-польски, он выбрал быть поляком, выбрал любовь к этой стране, этому языку, этому народу, к этой неприветливой и нелюбящей родине. Он выбрал ассимиляцию – и хотя был в Палестине, изучал опыт кибуцев, посещал конференции по сионизму – уже тогда он понял, как пишет его биограф Бетти Джин Лифтон, «что единственный язык, который ему интересен, это язык Детей».

Удивительно в этой биографии, пожалуй, то, сколько раз он, стоя на развилке, мог выбрать сохранение жизни – а выбирал быть вместе с детьми, за которых отвечает. Ему и в середине тридцатых предлагали перебраться в Палестину – а он выбрал оставаться в своем приюте. Ему не раз предлагали уйти из Варшавского гетто: он был знаменитый писатель и знаменитый педагог, и многие были готовы его спасти – но спасти можно было его одного, а не вместе с двумя сотнями еврейских сирот. А он раз за разом выбирал оставаться с ними – потому что нельзя бросать своих детей, когда им тяжело.

Взрослые не слышат детей

По рождению он был подданным Российской империи. Учился в русской гимназии с ее казенными порядками. Едва отучившись на врача, служил в русской армии – был призван в качестве военврача на фронт в русско-японскую войну, бывал в Харбине и Мукдене. Служил военврачом в Первую мировую – у него уже был свой сиротский приют, который ему пришлось оставить на долгих четыре года войны. Он прекрасно говорил по-русски, в его библиотеке было множество русских книг.

Пожалуй, когда он выбирал себе род занятий – а задумывался он прежде всего о писательстве, конечно, — примером для него был русский доктор Чехов. Он, еврей, не знал ни идиша, ни иврита; родным для него был польский, родной страной – Польша; еврейских детей он старался приобщить к радости и музыке польского языка. Когда ему предложили однажды сравнить в газетной статье польских детей и еврейских – и с теми, и с другими он уже работал в летних лагерях – он сердито ответил, что и те, и другие одинаково смеются и плачут в одинаковых обстоятельствах.

Он вообще не делил детей по национальностям. Он просто ходил по домам и лечил детей, и задумывался о том, как помочь этим детям: даже если их вылечить сейчас, кто избавит их от сырых подвалов, где они живут, от криминальной среды, от соломенных подстилок, на которых они спят? Если лечить детей – надо как-то лечить и общество, в котором они живут. Впрочем, все чаще он задумывался над тем, что для того, чтобы вылечить общество, надо начинать с детей: больные взрослые не воспитают здоровое поколение.

В 1910 году ему предложили возглавить приют для еврейских детей. Для приюта было построено особое здание; осиротевшим детям из бедных семей оно казалось роскошным: чистые кровати, фаянсовые унитазы, центральное отопление…

Дети, правда, вовсе не стремились жить по законам, которые им навязывал странный доктор, в непривычной чистоте, требовавшей труда и самодисциплины. Некоторые даже боялись застеленных кроватей – никогда на таких не спали. Стены стали изрисовывать, дисциплину соблюдать не хотели, протестовали и буянили. Но за первые полгода – научились уважать странного сдержанного человека, видеть его правоту, ценить его справедливость. И жизнь в приюте постепенно стала налаживаться.

Доктор Корчак еще по своей работе в летних лагерях знал, что дети вовсе не желают подчиняться незнакомому взрослому, что авторитет придется завоевывать трудно и с боем, что социальные сироты – вовсе не трогательные малютки, которые с нежностью откликаются на любое движение души старших… Это для сегодняшних воспитателей азы педагогики, хотя завоевание авторитета всегда дается тяжело – а он был первопроходец. Еще до Макаренко, еще до республики Шкид, — он пытался справиться любовью с детьми, которых воспитала улица, и интуитивно искал решения, и находил их.

Пожалуй, у него не было алгоритмов. Было умение наблюдать, чувствовать детей, понимать их; было желание слушать и прислушиваться, считать детскую жизнь не менее важной, чем взрослая. Было обостренное чувство справедливости и ощущение своей персональной ответственности.

Самое новое и самое неожиданное для своего времени в педагогике Корчака – это безусловное уважение к реенку. Так же, как любимого им Чехова, его больно ранит пренебрежение к детям, глухота взрослых к детским чувствам и потребностям – глухота повсеместная, общепринятая: взрослые не слышат детей, не понимают их, помыкают ими, отмахиваются от них, грубят им и унижают их. Корчак – разбирается, слушает, вникает, сопереживает – и ищет способа переделать мир, сделать его дружелюбным к детям. Child-friendly, это уже понятие из нашего времени – а мысль еще корчаковская.

В своем приюте он постарался выстроить справедливый, понятный, разумный и уважительный мир, детскую республику со справедливыми законами и судом, которому был подсуден и он сам, точно так же, как и другие взрослые и дети в приюте. Он сказал однажды: врач лечит тело, учитель воспитывает душу, а судья занимается совестью – если ты сам себя не судишь.

Он издавал вместе с детьми детскую газету «Малый Пшеглёнд» при взрослой еврейской газете «Наш Пшеглёнд» — и в ней старался разговаривать с детьми на самые сложные темы, включая политические.

Самоуправление, самостоятельность, труд, серьезность в общении – пожалуй, рано или поздно к этому приходит каждый педагог, старающийся организовать детский коллектив на разумных началах.

Смотри и думай

Корчак – прежде всего врач, который наблюдает за пациентом, и педагог, наблюдающий за воспитанником. Он заметил однажды, что улыбка, слезы, внезапно вспыхнувший румянец — это для педагога такие же важные симптомы, как для врача температура или кашель. Отсюда, от постоянных вдумчивых наблюдений – его тонкое, почти интуитивное понимание детской психологии: когда надо пожалеть, когда обнять, когда рассмешить…

Детская жизнь для него была просто человеческая жизнь – точно так же достойная внимания и уважения, как и жизнь взрослого человека. Чуть не самое знаменитое высказывание Корчака – «Одна из грубейших ошибок — считать, что педагогика является наукой о ребенке, а не о человеке». Он всю жизнь призывал ценить в ребенке человека. Радоваться ему каждую минуту. Уважать его – а не собственные мечты о будущем. С уважением отнестись даже к его праву умереть. Он был врач в эпоху до антибиотиков. На его глазах умирали дети – и кто-то должен был сказать родителям.

Его знаменитая книга «Как любить ребенка» — неровная, конспективная, афористичная, — скорее заметки по ходу полета мысли, пронумерованные для удобства, чем серьезный трактат о воспитании, — эта книга каждой своей строчкой утверждает человеческое достоинство ребенка, никем еще не замеченное. Корчак открывает для педагогики ребенка как человека, а не как объект приложения воспитательных усилий. Он видит: ребенок такой же, как мы, — ему только не хватает опыта.

В следующие десятилетия человечество изучало намеченный Корчаком материк, ликвидируя белые пятна, пытаясь понять ребенка во всей сложности его чувств, во всем своеобразии его развивающегося мышления, в динамике становления личности. Человечество, будто торопясь нагнать не сделанное, наиграться, как взрослый, у которого в детстве не было игрушек, заделывало пробелы, замеченные Корчаком, который упрекал цивилизацию в том, что она ничего не сделала для детей: «Взгляните-убогие детские площадки, щербатая кружка на заржавевшей цепи у колодца-и это в парках богатейших столиц Европы! Где дома и сады, мастерские и опытные поля, орудия труда и познания для детей, людей завтра? Еще одно окно, еще один коридорчик, отделяющий класс от сортира,- все, что дала архитектура; еще одна лошадь из папье-маше и жестяная сабелька — все, что дала промышленность; лубочные картинки на стенах и вышивка-немного; сказка — но это не мы ее придумали».

Читаешь Корчака – и как будто смотришь мультфильм, в котором за словами старого доктора, перепечатанными на машинке, проступает сначала пунктиром, границами, а потом всеми красками сегодняшний мир – с его детскими площадками, игрушками, с современной наукой о детстве и представлениями о современная наука о детстве, современные представления о правах ребенка… Впрочем, в сегодняшнем мире он бы тоже разглядел и горе, и болезнь, и неадекватность взрослых, не умеющих даже отвечать на детские вопросы.

Собственно, главные корчаковские заповеди матерям сводятся к уважению, вниманию, наблюдению за сложной динамикой детства — и работе мысли: смотри и думай. В приюте Корчак вел множество записей, фиксирующих самые мелкие мелочи: записывал не только результаты взвешиваний, но и как дети спали, что видели во сне, почему ссорились… Он уже по поведению ребенка при пробуждении мог понять, кому нездоровится, кому приснился страшный сон, кто не в духе и сейчас с кем-нибудь поссорится…

Во всем этом не было никакого подвига. Он знал – как врач и воспитатель – что ребенку нужно, понимал, что надо сделать, чтобы нужное у ребенка было. У него была воля и настойчивость – ходить, стучать, убеждать, писать грозные, грубые, смешные, вежливые письма благотворителям, чтобы дети были сыты и одеты.

Остров среди безумия

Со временем он стал знаменит – и как писатель, и как Старый Доктор — ведущий радиопередачи о детях; это открывало двери и помогало добывать средства. Правда, этот выбор неуклонно требовал другого: отказа от собственной семьи, от личной жизни, от частного человеческого счастья. Вообще трудно сказать, был ли он счастлив – с его тягой к рефлексии, с боязнью наследственного сумасшествия, с его обостренным чувством справедливости и личной ответственности, с его еврейством по крови, но не по культуре – в любимой и антисемитской стране.

Его популярность была такова, что после начала Второй мировой, когда Варшава была стремительно оккупирована, никто не верил, что знаменитый приют знаменитого Старого Доктора кто-то посмеет тронуть. У многих детей были родственники в Варшаве, но никто не знал, где детям будет безопаснее, где лучше – у родственников поодиночке или вместе в приюте. Корчак считал, что лучше держаться вместе. Верил, что ни у кого не поднимется рука на приют. Даже когда приют переселили в гетто – он еще верил, что удастся спасти и детей, и приют. Беспрестанно искал деньги, еду, еду, деньги…

Он даже пытался спорить с немцами о принципах: принципиально не носил повязку с изображением звезды Давида, потому что считал, что она делает его только евреем, хотя он еще и поляк… Немецкий полицейский спорить о принципах не стал, а просто отправил его в тюрьму. Из тюрьмы он вышел старым и больным. Продолжал работать, решать ежедневные задачи – но стал пить. Одному из посетителей, который увидел его не слишком трезвым, сказал: «Надо пытаться жить… хоть как-то».

В голодном гетто, где на улицах лежали неубранные трупы, он ставил со своими детьми спектакли, устраивал концерты, звал к ним интересных взрослых. На одной из таких встреч родился гимн приюта:

Белый и черный, желтый и красный,

Перемешайте, люди, все краски.

Братья и сестры, сестры и братья,

Люди, раскройте друг другу объятья.

Все мы — созданья Единого Бога,

Всем нам указана Богом дорога.

Всем нам дарован общий Отец.

Вот что понять мы должны, наконец.

Остров нормальности среди безумия, очаг тихого сопротивления сжирающей мир заразе.

Как бабочка

Мрак вокруг сгущался. Заботы Корчака в это время включали уже не только хлопоты о еде для своих воспитанников, но и организацию тихого места, где умирающие на улицах от голода и тифа дети смогут умереть достойно, в покое, с минимальным уходом. «Больницы переполнены, туда их не удастся поместить, даже если бы и сохранялся шанс на выздоровление. Осуществление моего плана не потребует много места или денег. Нужен какой-нибудь пустой склад с полками, на которые можно положить детей. И штата большого не требуется, достаточно одного опытного санитара», — писал он местному начальству.

Голодный, старый, с опухшими ногами, он все чаще задумывался о том, что жизнь прожита, а смерть близка. Его дневник последнего года жизни — горькие заметки уходящего, печальный взгляд на мир, который он оставляет. Солдат в проигранных войнах, доктор, ушедший в педагогику (сам упрекал себя за дезертирство), воспитатель, который не смог уберечь детей – значит ли это, что проиграна жизнь?

«Журналы, в которых я сотрудничал, закрывались, распускались обанкрочивались.

Издатель мой, разорясь, лишил себя жизни.

И все это не потому, что я еврей, а что родился на Востоке.

Печальное могло бы быть утешение, что и пышному Западу худо.

Могло бы быть, да не стало. Я никому не желаю зла. Не умею. Не знаю, как это делается».

Когда старая варшавская знакомая и коллега пришла проведать Корчака, выхлопотав пропуск в гетто, она нашла доктора очень постаревшим. Спросила на прощанье, как он себя чувствует. Он сказал: «как бабочка, которая скоро улетит в иной, лучший мир».

Сейчас, когда стало понятно, что гетто обречено, когда пошли слухи о том, что в других городах евреев из гетто полностью депортируют и убивают, варшавские друзья, в том числе бывший секретарь Корчака Игорь Неверли пытались спасти его самого и хотя бы нескольких детей, сколько получится – закрыть приют, распустить детей, может быть, кому-то удастся убежать, выскользнуть из гетто. «Он посмотрел на меня так, будто я предложил совершить предательство или украсть чужие деньги. Я сник под этим взглядом, а он отвернулся и сказал спокойно, но с упреком: «Ты, конечно, знаешь, за что избили Залевского…»», — вспоминал Неверли. Залевский был поляк, католик, сторож приюта, которого избили, когда он сопровождал детей в гетто.

Одна из последних записей в дневнике Корчака – о страшном сне: он едет в вагоне, и кругом мертвые дети, замученные, один с содранной заживо кожей… «В самом страшном месте просыпаюсь. Не является ли смерть таким пробуждением в момент, когда, казалось бы, уже нет выхода?»

Он много думает о смерти. «Человек ощущает смерть и размышляет о ней, как если бы она означала конец всего, в то время как на самом деле смерть есть просто продолжение жизни. Это другая жизнь. Можно не верить в существование души, но следует признать, что ваше тело будет жить и дальше как зеленая трава, как облако. В конце-то концов, мы суть вода и прах».

Все человеческое существо сопротивляется идее разговаривать о смерти с ребенком – особенно с ребенком обреченным. Мог ли это Корчак – который еще в молодости сказал: ребенок имеет право умереть?

В одном из последних спектаклей, поставленных в приюте, — по пьесе Рабиндраната Тагора «Почтовое отделение», к главному герою, тяжело больному мальчику Амалю местный староста пообещал, что царь пришлет к нему своего лекаря. И царский лекарь пришел, дал мальчику лекарство и пообещал, что за ним придет царь. Мальчик заснул с облегчением, а лекарь сидел у его постели. И на вопрос, когда мальчик проснется, ответил: когда за ним придет царь.

А будет ли это царь, Мессия или смерть – этого никто не знал. Но окно из душного гетто в вечность открылось, и лекарь был рядом.

Под флагом короля Матиуша

Что в это время происходило в его душе – нам никогда не узнать. Он просто был рядом с ними, когда они строились, чтобы идти к вокзалу для депортации. И шел впереди, и одного ребенка нес, а другого держал за руку, и это тоже был не подвиг, а нормальное поведение любящего взрослого, который отвечает за любимых детей. И когда немецкий офицер, который в детстве любил его книги, предложил ему уйти, он отказался, и это тоже был не подвиг, а норма: быть рядом со своими детьми, когда им плохо и страшно.

Шествие приюта к вокзалу описано много раз: шли в порядке, построившись по четыре, с флагом короля Матиуша; кто читал книгу – тот не мог не вспомнить торжественное шествие короля Матиуша к смерти. На вокзальной площади, где царил хаос, где стонали, плакали и метались, 192 ребенка и десять взрослых из корчаковского приюта сохраняли спокойное достоинство.

Один из очевидцев вспоминал: «До смерти не забуду этой сцены. Это было похоже не на погрузку в товарные вагоны, а на марш молчаливого протеста против режима убийц… Такой процессии еще не видели человеческие глаза».

6 августа 1942 года их увезли в Треблинку. Конвейер смерти в этом лагере не справлялся со своей дикой задачей. Непогребенные тела валялись кучами, страшная трупная вонь стояла во всей округе. В это царство смерти привезли Корчака с его детьми – в его страшный сон.

Праведность – это логика жизни. Подвиг – это простая верность даже не принципам, а любимым людям. Просто жизнь по любви.

Представить себе его последние минуты – немыслимо, и хорошо бы нам никогда в жизни не узнать этого на собственном опыте.

Приют уничтожен. Детей спасти не удалось. Все, ради чего жил, оказалось напрасно. Впереди – только смерть, в которую надо войти вместе с детьми. Это хуже и страшнее, чем пожертвовать собой.

Кажется, это было уже полное поражение. Совершенно проигранная жизнь.

И вот отсюда – из смерти, из поражения, из слабости, из трупной вони вырастает внезапная, неожиданная, небывалая победа: остаться человеком, любить, быть рядом – это сильнее газовых камер, сильнее самой страшной империи мира со всей ее индустрией уничтожения.

Смерть, где твое жало? Ад, где твоя победа?

Источник: Милосердие.ru https://www.miloserdie.ru/



127025, Москва, ул. Новый Арбат, дом 19, комната 1821

Телефон/факс: +7 (495) 697–40–60,+7 (495) 697–83–56

E-mail:info@souchastye.ru

Разработка сайтов Разработка сайтов WebTie.ru
© 2009 – 2017 Благотворительный центр
«Соучастие в судьбе» - правовая и социальная помощь детям-сиротам

Яндекс.Метрика